Ёханый крокодилъ (zhizd) wrote,
Ёханый крокодилъ
zhizd

Category:

Учебка для камикадзе

"Тяжело в учении, легко в бою!" (с) полководец Суворов.

"Отслужил - гордись, не служил - радуйся, а служишь - терпи". - старая армейская поговорка.

"Воинский дух и самопожертвование - осознанное и преисполненное величия - в чистом виде. Так умирать могут две нации - русские и японцы." (с) - из пафосного комментария поцреота в жэжэшечке.



Год назад читал мемуары гитлеровского танкиста, которых была глава, посвященная муштре для новобранцев, я о ней писал в блоге, подметив, что в общем-то во-многом было похоже на нашу учебку 90-х годов. Читаю сейчас мемуары японского летчика Кувахара Ясуо про муштру в японской императорской армии и понимаю, что и у немцев и у нас по сравнению с японцами были ясельки.

Немного об авторе - простой японский паренек в свои 14 лет в 1943-м году стал чемпионом Японии по планерному спорту. А дальше получилось как в бородатом анекдоте: "Мой сын вундеркинд, в 12 лет школу закончил! - И что? - И ничего, в 13 лет в армию забрали!". К концу войны имперские ВВС испытывали значительный недостаток в кадрах и в 15 лет японский школьник получил предложение пойти добровольцем в школу летчиков, от которого в те времена и в том месте невозможно было отказаться. Так мальчик оказался в казарме и в полной мере собственной шкурой прочувствовал ту процедуру, которая из вчерашних детей вытрясает мамины пирожки и делает из людей винтики в имперской машине, способные ради ее величия расшибиться о палубу вражеского авианосца или броситься грудью на амбразуру с пулеметом.

Алсо, дальше копипастой цитаты из книги:

...Для нас же, как и для всех японских курсантов, малейшее нарушение, незначительная ошибка автоматически означала мучительную расплату. То, что я могу назвать не иначе, как террором безжалостной дисциплины и жестоких наказаний, началось сразу же после нашего прибытия на базу и продолжалось впоследствии в течение всей нашей подготовки, — террором столь ужасным, что некоторые его не выдержали.
Перед нами не просто стояла задача овладения мастерством. Это был вопрос жизни и смерти. Тот, кто мог выдержать учебку, уже никогда не побежал бы от врага и предпочел бы плену смерть.

Словно на экране кинотеатра вижу я сейчас испуганного, тоскующего по родному дому мальчика, каким я был в первый вечер своего пребывания на базе. Я лежал на своей койке и чувствовал себя загнанным зайцем, пытаясь представить, какие испытания меня ждут, думая о том, что принесет завтрашний день. Тревога отнимала у меня силы и не давала заснуть.
Вдруг распахнулась дверь. Дежурный по казарме сержант проводил свой первый осмотр. Затаив дыхание, я прислушивался к его ворчанью, следил за желтым лучом фонарика и понимал, что все пятнадцать человек, так же как и я, замерли в тревожном ожидании. Должно быть, все мы молились, чтобы сержант ушел, но наши молитвы не были услышаны.
Вспыхнул свет, и, сопровождаемые шлепками, толчками и резкими командами, мы вскочили со своих коек.
— На выход, болваны! На выход, маменькины сынки!

В одних фундоси (набедренных повязках) мы выстроились вдоль казармы, и толстый сержант начал поносить нас на чем свет стоит. Таким было наше первое знакомство со старшим сержантом Ногуми по прозвищу Боров.

Боров подошел к одному из сержантов и подмигнул ему. Тот принес ему биту.
— Спасибо. — Боров произнес это подчеркнуто вежливо. [43]
Я вдруг понял, что передо мной стоял человек, в совершенстве умевший обращаться с новобранцами, который прекрасно знал все проблемы и любил свою работу.

— О боже, как давно я этим занимаюсь! — Подавив в себе смех, старший сержант сказал: — Боюсь, нам придется начать вашу тренировку. Кругом!
Мы повернулись лицом к казарме и увидели металлическую решетку высотой нам по пояс, тянувшуюся вдоль всего строения. Сержант приказал всем нагнуться и взяться за прутья обеими руками. Опять мы услышали маниакальный смех.
— Вы только посмотрите на эти маленькие задницы! — Почти сатанинское ликование. Потом Боров взял себя в руки. — Ладно, ребята, сейчас мы вобьем в вас немного боевого духа!
Эти слова наполнили меня ужасом, и я стал бороться с желанием броситься бежать. Послышался глухой удар, и первый из нас со стоном схватился за свои ягодицы. Два сержанта шли с битами в руках.
— Держаться за прутья! — крикнул один из них.
Жертва подчинилась и скорчилась от боли, когда бита обрушилась на нее.
— Стоять смирно!
Бита опустилась в третий раз. Звук дерева, бьющего по плоти, приближался. Стоны стали доноситься все чаще и чаще. Те, у кого с губ срывался даже едва слышный звук, получали дополнительные удары.
Стиснув зубы, я изо всех сил вцепился в прут решетки и уставился на стену казармы. Парень слева от меня получил удар биты. Один страшный момент я ждал. Затем все мое тело сотряслось. Белая вспышка, огонь, пробежавший по ягодицам и переметнувшийся на спину. Никогда в жизни я не испытывал такой боли. Но как-то мне удалось не застонать и почти не пошевелиться. Может, потому что у меня было больше времени подготовиться, чем у других.
Человек с битой остановился, глядя на мою искривившуюся спину, затем двинулся дальше.

* * *

...Для вас пришло время становиться мужчинами. Вскоре на ваши плечи ляжет ответственность за родину, за весь мир. Кроме всего прочего, вы должны научиться подчиняться приказам безоговорочно! Немедленно! Не думайте о причинах этих приказов. Они отдаются потому, что они правильные! Мы — голова. Вы — руки и ноги. Вчера вы получили четкие указания соблюдать чистоту в казармах и не выполнили их. В одной казарме пропал сапог! В двух других пепельницы стояли не точно в центре столов. Если такие нарушения будут случаться и дальше, мне придется наказать вас по-настоящему. — Старший сержант молча осмотрел наш строй, затем хитро взглянул на другого сержанта, своего помощника. — Взбучка, которую вы получили вчера, еще далеко не все. Это вовсе не больно. Когда вы закончите курс обучения под руководством сержанта Ногути, вы сможете выносить все. Удары битой по заднице будут вас только смешить. Я сделаю из вас настоящих мужчин!

Через несколько дней после знакомства с битами нас научили интересной игре под названием «тайко бинта». И все из-за того, что один из курсантов не положил на место щетку для обуви.
После того как нас выгнали на холод в одних набедренных повязках, Боров злобно осмотрел строй и сказал:
— Ладно, дружочки. Мое предупреждение на вас не подействовало... Эй, вы, там! Смирно!

— Сейчас, — заявил он, — мы будем играть в игру. Маленькая приятная забава — «тайко бинта»! — Усмешка на лице Борова растаяла, когда он вдруг рявкнул: — В две шеренги становись!
Мы выстроились в две шеренги по семь человек лицом друг к другу. Один остался стоять в центре. Подойдя к нему, Боров сказал:
— Сейчас я вам покажу. — Встав перед бледным парнем, он пробормотал: — Теперь мы враги. Суть игры в следующем — вот так!
Быстрый, как хорек, его кулак нанес удар. Парень вскрикнул и упал на землю, закрыв лицо руками.
Гул пробежал по нашим рядам.
— Молчать! — взревел Боров. — Как вы видели, игра очень простая. Суть ее в том, чтобы обмениваться ударами — наносить их самому и держать удары противника. К сожалению, мой партнер — плохой игрок. Смотрите! Он сломался, как девчонка! Итак, хоть мне и очень не хочется, но я выхожу из игры.

Парень все еще лежал на земле, держась за лицо и свернувшись, как улитка, словно таким образом мог исчезнуть из этого мира. Боров поднял его и заботливо отвел в сторону. Затем он приказал начать игру. Ребята из первой шеренги должны были бить по лицу тех, кто стоял во второй.
— Итак, первая шеренга, на счет три. — Боров стал считать таким нежным голосом, каким мать убаюкивает свое дитя. — Раз, два, три — начали!
Раздались удары.
— Немного жестче! — скомандовал наш сержант. — Еще жестче! Ну! Бьете, как бабочки! Вы заставляете меня продемонстрировать вам еще раз, ребята.
Первые удары не причинили мне особой боли, но вскоре они стали сильнее, когда мой оппонент стал бить чаще. Когда боль усилилась, наша вторая шеренга стала пятиться назад и тем самым заставила сержантов достать свои биты. Пока они молотили нас сзади, Боров орал:
— Ну! Сержанты, вы тоже бьете, как бабочки! Дай мне биту, Какуда!
Хихикнув, он пробежал вдоль нашей шеренги, раздавая стремительные глухие удары. Я подался вперед, и удар противника оказался сильнее, чем тот сам ожидал. Мой нос онемел, и я глотнул, когда теплая струйка потекла мне в горло. Наконец, пришло время поменяться ролями.

Я бил как можно легче, когда один из внимательных сержантов заметил это и стал колотить меня по бедрам. Я инстинктивно выставил руку и получил сильный удар в локоть. Крепкие пальцы схватили меня за шею, ногти впились в кожу.
— Так, хитрец, — прорычал сержант, — дай-ка мне посмотреть, как ты прольешь немного кровушки!
Я взглянул ему в лицо — волевое, красивое лицо, но его глаза сверкали, как у дикого животного.
— Я... я не могу, — невольно заикнулся я.
— Что? Что? — с недоверием спросил мой надзиратель. — Посмотрим.
Боль обожгла меня. Словно этого было недостаточно, сержант начал бить меня прямо между ягодиц. Такого я вынести не мог и закружился. На какое-то мгновение я потерял чувство реальности и хотел в жизни только одного — убить мучителя. Но мой боевой дух воспрянул ненадолго. Сержант бил меня до тех пор, пока я не упал на землю.
— В следующий раз, маленький ублюдок... — выдохнул он, — в следующий раз я снесу тебе башку.
Я вскочил на ноги.
— Ты все еще хочешь драться? Хорошо... вставай обратно в строй!

Все мое тело горело, когда парень напротив меня крикнул:
— Давай, ударь меня! Ударь меня, я выдержу! Мой кулак тяжело врезался в его щеку.
— Жестче! — крикнул сержант, и я продолжал бить все сильнее и сильнее.
Наконец Боров приказал остановиться.
— Итак, новобранцы, — пояснил он, — теперь вы познакомились с «тайко бинта». Отличная игра, не так ли? Что, вам так не кажется? Ну, просто надо немного потренироваться. И тогда вы сможете написать своим матерям, как весело проводите время.

* * *

Когда я проснулся, было шесть часов утра. Я застонал и все вспомнил. Какое-то время было трудно даже представить, что я нахожусь вдали от дома. Остальные ребята тоже зашевелились, и началась побудка. Стоны стали доноситься со всех сторон, когда коротко стриженные головы начали появляться из-под одеял.

Заправив койки, мы с ворчаньем и гримасами выбрались на первое построение. Когда мы стояли, глядя прямо перед собой, я понял, что каждый получил достаточно ссадин и ран. Боковым зрением я увидел осунувшиеся лица, царапины и синяки.
Глядя на нас, Боров улыбался во весь рот.
— Тяжело? — спросил он. — Больно? Ах, какая жалость. — Боров сморщил свои толстые губы. — Естественно, чего же вы хотели? Все вы щуплые и дряблые, как старухи. Слабаки. У вас нет никакой выносливости. Достойные сыны Японии! Ну ничего, двадцать минут пробежки помогут вам размяться

Пока мы, хромая, бежали по взлетно-посадочной полосе, Боров лениво кружил на своем велосипеде, то визжа, то ругаясь, то гогоча и выкрикивая насмешки. В руках он держал бамбуковую палку около четырех сантиметров в диаметре. После того как мы пробежали полмили, некоторые начали отставать.
— Быстрее! Быстрее! — подгонял их Боров. Через милю несколько ребят совсем отстали.
Один из них отделился от общей группы сначала на несколько футов, потом на несколько ярдов.
Причем расстояние продолжало увеличиваться. Боров оглянулся и заколесил к отставшему. Когда мы добежали до края взлетно-посадочной полосы, чтобы сделать разворот, я оглянулся. Парень лежал на земле, а Боров колотил его бамбуковой палкой. Но даже это не помогало. Бедняга потерял сознание.

Бег продолжался, и все больше и больше ребят начали отставать. Один споткнулся и рухнул на бетон. Два товарища помогли ему подняться, но он не мог стоять на ногах, когда несчастного потащили вперед. Конечно, двоим нести третьего долго не удалось. Да и Боров вскоре подъехал к ним и начал бить всех троих. Закончив экзекуцию, он покатил вдоль нашей колонны, ругая нас на чем свет стоит.

По мере того как бег становился совсем невыносимым, ребята один за другим начали терять сознание. Наконец, нас осталось четверо или пятеро. Видимо, Боров тоже немного устал и приказал остановиться. Все мы судорожно хватали ртом воздух, но, должен признать, мышцы болеть перестали. Когда мы остановились согнувшись — в позах, выражающих внимание, — сержант посмотрел на нас, улыбнулся и заметил:
— Всего-навсего короткая прогулка перед завтраком, правда, ребята?

* * *

Наша короткая передышка закончилась, и вскоре мы познакомились с другими играми. Когда мы проявляли недостаточную выносливость, нас заставляли ложиться на бок, а потом подниматься с помощью одной руки и ноги и балансировать. Эксперимент интересный, и сначала он казался простым, но с течением времени становилось все труднее и труднее. В конце концов, в этой идиотской позе нельзя было продержаться больше нескольких секунд. Раз за разом мы балансировали. Наши тела представляли собой своеобразную букву «X». Руки и ноги начинали дрожать, затем подламывались. Через полчаса мы плюхались на землю, уже не балансируя.
На этой стадии наши сержанты начали использовать кнуты. Мы лежали, задыхаясь, стеная и ожидая удара кнута или палки. Один раз кнут, словно кислота, обжег мою шею и ухо, но я только непроизвольно сжался и попытался закрыться. Я был почти парализован.

В одну неделю вся моя жизнь изменилась — все мои представления о том, каким должен быть настоящий мужчина, что такое добро и зло, что правильно, а что нет. Но тогда я мог оценить свои чувства не более, чем жестоко израненный человек может оценить свою боль.
Внутренний шок порождал оцепенение, психологическую беспомощность. А результатом всего этого становился панический страх. Было совершенно невозможно заставить себя не бояться старших. Мы становились изворотливыми, как крысы, которых били электрическим током. Сначала нам не удавалось найти ни одного момента, когда можно было расслабиться. Мы постоянно сжимались в ожидании очередного удара.

Некоторое время мне на самом деле казалось, будто жизнь дома в семье, беззаботные школьные деньки были лишь плодом моего воображения. Каким далеким теперь все это казалось и каким туманным. Время — вещь относительная. Меня лишили юности. За одну неделю я стал взрослым.

* * *

Уроженца Запада, особенно американца, как мне кажется, можно сравнить с кипящим котлом с чуть сдвинутой крышкой. Пар выходит легко и постоянно. Японец же больше похож на скороварку. В ней используется такой же пар, и он может собираться некоторое время под крышкой без каких-либо внешних проявлений. Но если в один момент его выпустить, может проявить всю огромную накопившуюся силу.

Можно понять, как японец, являясь в один момент образцом спокойствия, благородства, а иногда даже и низкопоклонничества по сравнению с людьми других национальностей, в следующее мгновение может упасть на пол в истерике... или фанатично броситься на своего врага.

Несмотря на все эти умозаключения, каждое действие наших сержантов было подчинено тому, чтобы подавить любое проявление эмоциональности, кроме тех случаев, когда она служила на пользу государству и императору. Они делали постоянный акцент на то, чтобы направить наши эмоции в нужное русло. В идеале любое проявление страха, тревоги и радости должны быть подчинены, преобразованы и выражены в форме боевого духа. В этом смысле все личные переживания должны быть связаны с общим делом. Хныканье от боли, слезы при воспоминаниях о матери являлись не только признаками слабости. Они означали, что наша жизнь еще не была посвящена Великой Идее. Мы еще не получили жизненный урок, и, как индивидуальности, являемся всего лишь расходным материалом. А расходы — не потери, если служат достаточно великой цели.

* * *

После первой недели, проведенной на базе в Хиро, мы спали как под воздействием наркотиков. Наши тела еще не начали привыкать к наказаниям и изнурительной подготовке. Иногда мы проводили ночи почти в коме. Змей и Сакигава с несколькими своими помощниками врывались в казарму, чтобы устроить свои искусные трюки. Иногда они крепко связывали наши руки и ноги, включали свет и приказывали нам встать. В помутненном состоянии разума мы пытались подняться и, ошеломленные, часто падали на пол. Обычно нам требовалось некоторое время, чтобы понять, что произошло, и сержанты всегда громко гоготали, наблюдая за нашими судорожными усилиями избавиться от пут.

Змей, например, больше других получал удовольствие от унижения молодых новобранцев перед остальными. Те из нас, кто только достиг половой зрелости, страдали больше всех. На построении сержант мог искоса взглянуть на какого-нибудь несчастного, совершившего ту или иную ошибку, и сказать:
— Эй, сопляк, ты, похоже, еще совсем мальчишка, верно? Или ты уже мужик? Ты что, оглох? Я спрашиваю, ты уже мужик?
— Да, господин сержант.
— Ах так! Тогда докажи это, сопляк! Снимай штаны! И повязку свою тоже! Быстро!
И потом несчастный курсант стоял со смущенным лицом, в то время как Змей, иногда Сакигава или даже Боров насмехались и отпускали колкие замечания по поводу его мужского достоинства. Подобные унижения я ненавидел больше, чем физические наказания.

* * *

Какими бы суровыми ни казались нам наказания в первые недели, это было ничто по сравнению с тем, что началось потом. Когда мы окрепли, сержанты стали гонять нас каждый день по пять миль вместо двух или трех. В конце концов мы стали пробегать восемь миль, а тех, кто падал, избивали прикладами винтовок.
Во время игры в «бинта» вместо кулаков теперь мы использовали подкованные ботинки. Среди нас уже не осталось ни одного, чье лицо не было бы разбито, особенно в уголках рта. За исключением воскресений пытки проводились беспрестанно.
К конце первого месяца ребята начали по-настоящему ломаться. Постоянная боль, унижения, психологическое давление. Такое нельзя было терпеть вечно. Два оставшихся месяца базовой подготовки тянулись словно века. Я не верил, что все мы выдержим ее, и оказался прав.
Шестеро ребят убежали. Они перебрались через колючую проволоку, но вскоре их поймали.

Стандартная практика в армиях всех стран мира — дезертиров отдавали под трибунал, и их судьба целиком и полностью зависела от милосердия строгого военного суда. Частенько до нас доходили слухи, что арестованных в тюрьме пытали до смерти, невзирая на мольбы о пощаде. Власти в тюрьмах придумывали различные причины смерти людей в таких случаях, и их редко кто проверял.
Многих пойманных дезертиров подвешивали за руки к потолку, к ногам привязывали тяжелые металлические грузы, а затем били по обнаженной спине ремнями.

Однажды вечером я почистил сапоги и отправился в уборную. Когда я подошел к двери, новобранец сказал, что она заперта.
— Засор, наверное, — проговорил он и ушел. Но мне нужно было туда позарез, и я, подождав минуту, дернул за ручку.
— Есть там кто-нибудь?
Я подумал, что Змей нарочно запер уборную снаружи, чтобы лишний раз насолить нам. Он был вполне способен на такое.
Замок в двери был хлипкий, а нужда моя росла с каждой минутой. Оглянувшись по сторонам, я отскочил на одной ноге назад и ударил тяжелым каблуком в дверь. Замок скрипнул, дверь содрогнулась. Я опять огляделся и ударил по замку с большей решительностью. На этот раз он сдался, и дверь распахнулась.
Пока меня никто не увидел, я торопливо вошел, не включив свет, и столкнулся с кем-то... или с чем-то.
— Что?.. Извините, — пробормотал я.
Никакого ответа. Какие-то неясные очертания виднелись в темноте. Попятившись к двери, я выкрикнул:
— В чем дело?
Кто-то был здесь. Я коснулся кого-то. Он не издал ни звука. Темнота, зловоние и тишина — все это смешалось и обрушилось на меня.
Я стал судорожно искать на стене выключатель... Лампа осветила безвольно висевшую на балке фигуру, еще качавшуюся после нашего столкновения.
Таким было мое первое знакомство со смертью. Это был Миягама, парень, с которым я много раз разговаривал... почти всегда бледный и изможденный.

Новость распространилась очень быстро, а на следующий день нашли предсмертное письмо несчастного. Он просил прощения у своей семьи за то, что обесчестил своих родных, и за то, что умер раньше их, раньше своего часа. Его последние слова звучали так: «Жду вас на небесах».

Мои представления о героизме стали рушиться. Вместо этого появилось лицо Миягамы — качающееся... постоянно качающееся. Перед моими глазами стали возникать картины — Миягаму бьют на глазах у его семьи, все родственники вспыхивают от смущения. И всегда после этого я видел уборную и тело. После отбоя я крепко зажмуривал глаза, чтобы отогнать видение, которое обязательно должно было прийти. Но как я ни старался, всегда возникала картина уборной и висящий там Миягама.

Раскачивался! Он всегда раскачивался! Вцепившись в свою подушку, я крепко сжимал веки, только чтобы не выпускать это видение.
Ежедневные наказания постоянно ужесточались, но я больше боялся ночей с Миягамой, чем дней с сержантами. Несколько раз я вскрикивал во сне, вскакивал на кровати, в ужасе вглядываясь в темноту. Каждый раз по моему телу катился пот. Я вытирал его полотенцем.

Наконец фигура Миягамы начала тускнеть, но только потому, что еще несколько человек решили последовать за ним. Следующим ушел Ватанабэ — тоже парень из моей казармы. Затем еще двое из тех, кто приехал в Хиро чуть раньше нас. А потом покончил с собой курсант, появившийся на базе уже после нас. Кто-то воспользовался веревками, кто-то штыками, а один выбросился из окна. За время моей базовой подготовки в Хиро произошло девять случаев самоубийств.

* * *

По мере того как базовая подготовка приближалась к концу, режим стал ослабевать. Командующий офицер хотел, чтобы мы хорошо выглядели, когда отправимся домой в отпуск. Сержанты стали почти людьми в последние несколько дней.
А Боров, которого многие из нас клялись убить, даже пригласил нескольких ребят из самой лучшей казармы к себе домой в Куре на ужин.

Это была очень странная перемена. Человек, которого мы страшно боялись, человек, на котором полностью лежала ответственность за самоубийства девяти курсантов, удостоил нас чести посетить его дом. Мы были уважаемыми гостями!
Жена Борова оказалась удивительно милой женщиной, прекрасной хозяйкой. А двое его детей — мальчик и девочка пяти и семи лет — вообще были очаровательными. Мы просидели почти два часа. Жена Ногути два раза наполняла наши тарелки едой. Это была очень странная ситуация. Боров все время любезно разговаривал, то и дело отпуская шутки. Напрасно я пытался понять его новую роль. Сегодня он казался совершенно искренним. Ни в одном его слове мне не удалось заметить ни доли сарказма или чего-то недоброго.

Говоря о наказаниях, сержант обращался к нам как к простым наблюдателям, которым никогда не приходилось испытывать ничего подобного. Аккуратно вытерев губы и прихлебывая сакэ, старший сержант доверительно сказал:
— Конечно, наказание очень важно. Оно абсолютно необходимо. Грустно признавать, но никто из нас не рождается самураем. Не удивляйтесь. Вас учат быть самураями путем выживания в сложнейших ситуациях. Посмотрите на моих воспитанников. Крепкие они? Да, очень крепкие! Это уже не те слабаки, которые три месяца назад считали, будто я их убиваю.
Да, они ненавидят Ногути. Они хотят убить сержанта Ногути. Но они теперь сильнее врагов. Их теперь очень тяжело остановить, испугать или убить. Очень скоро они поймут, что это правда. Может, тогда Ногути уже не будет выглядеть таким ужасным.

* * *

Наконец базовая подготовка закончилась. Я выдержал ее! Я прошел через все! Им не удалось сломать меня, и я гордился этим. Их психология была обычной. В последние дни наказаний стало меньше, и с сержантами у нас установились более дружеские отношения. Командующий офицер собрал нас утром перед нашим отъездом, заговорил о наших будущих обязанностях и напомнил, что теперь мы стали настоящими мужчинами. Нас научили рукопашному бою. Мы окрепли, могли выносить боль и видели смерть. Командующий офицер сказал, что умершие тоже сослужили хорошую службу, укрепив дух остальных, и помогли нам понять, что слабый никогда не выживает.
Tags: Война, Лит
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 17 comments